Мученичество – венец смиренных. Священномученик Владимир Киевский

Не мне, Господи, но имени Твоему, да будет слава!»

В записках митрополита Владимира, адресованных пастве, и особенно – самой юной ее части, одной из главных является тема смирения:

«Быть смиренным значит ничего не знать о своих дарованиях и каких бы то ни было преимуществах, а считать их всегда милостию и дарами Бога, не ставить себя выше ближних своих, безропотно переносить обиды и оскорбления, подчинять свою волю воле других, стоящих выше нас, <…> не стремиться к тому, чтобы отличиться или блеснуть чем-нибудь, но заботиться о благоволении Божием. Вот в чем состоит истинное христианское смирение. Это – преданность Христу.»[1]

И путь от умаления себя перед ближними ради приобретения неброских, но драгоценных свойств христианского характера – любви, кротости, милосердия – до безропотного восприятия страданий и поношений за Христа он прошел сам.

Родился будущий митрополит в 1848 г., в семье сельского священника Тамбовской губернии, в которой к священству относились как к делу наследственному. Однако с принятием сана он не спешил. После семинарии его ожидала Киевская Духовная Академия, и еще семь лет с момента ее окончания он оставался Василием Никифоровичем Богоявленским, готовя себя к принятию сана на стезе преподавания в классах Тамбовской семинарии, где преподавал гомилетику, литургику и пастырское богословие. В 34 года он чувствует, что готов к рукоположению. На этом отрезке его жизни нет ни стремления поскорее утвердиться, ни ярких проявлений данных ему способностей. Только труд на том месте, на которое он был поставлен, и несение обязанностей перед Богом и по отношению к ближним – семье, ученикам.

Те слова, которые он запишет в своих наставлениях о человеке смиренном, могли бы быть в полной мере отнесены к нему самому: «Смиренный человек всегда ставит себя в правильные отношения к Богу <…> «Не мне, Господи, – не мне, но имени Твоему, да будет слава! <…> Благодатию Божиею есмь, еже есмь»[2].

И, возможно, о.Василий так и служил бы до конца своих дней священником в тихом провинциальном уголке России, вроде Козлова, и был бы всем доволен и вполне счастлив, если бы через обстоятельства от него не зависящие, не открылось иное Божие определение о нем. В 1886 г. его постигло двойное испытание: едва он пережил смерть жены, как пришлось расстаться и с их радостью – единственным, любимым ребенком. Ему 38, земные узы расторгнуты, и монашество становится естественным «прибежищем» для его тихой, богобоязненной души.

При постриге ему было наречено имя Владимир, словно в предзнаменование его будущего прославления на Киевской кафедре. Его устроение, знания и подготовка обратили к нему внимание священноначалия. Архиерейское служение он воспринял так же благопокорно, как в свое время – сан, не изыскивая для себя выгод, а только полагаясь во всем на Промысел Божий и установленные для каждой духовной ступени времена и сроки. Посвященный в 1888 г. в епископа Старорусского, викария Новгородской епархии, спустя три года он получает назначение в Самару. Затем его ожидает Кавказ, а через шесть лет Москва. С 1898 по 1912 годы Владыке Владимиру выпало служить Церкви в сане митрополита Московского и Коломенского. Непростые это были годы. Тяжелым испытанием стала революция 1905 – 7 годов и московское «восстание».

Персонально, по личным качествам митрополит Владимир очень подходил к Москве, более открытой, «народной» по сравнению со столицей. Его запомнили скромным, не стремившимся быть на виду, оценили и за то, что, не афишируя себя, он помогал беднякам, за безбоязненное посещение рабочих прямо на фабриках, за его простой разговор об их жизни, о модном в ту пору социализме, – Владыка не скрывал своего убеждения в том, что популярные социальные теории заключают в себе серьезные нравственные подмены, – о возможностях реформы, и о том, как остаться христианином в чужой для многих городской среде. Авторитет его в те годы был весьма велик.

А в 1912-м, после кончины митрополита Антония, его ожидал перевод в Петербург. Трехлетнее служение на главной кафедре России совпало с началом Первой мировой и осложнялось политическими факторами и сопутствующим кипением страстей вокруг фигуры Г. Распутина.

В тот период даже люди, преданные царской семье, занимали противоположные позиции относительно того, как следует вести себя при сложившихся обстоятельствах. Одни полагали, что любое привлечение внимания к Распутину, какими бы мотивами оно ни было продиктовано, работает «на руку» оппозиции и способствует дестабилизации политической обстановки[3]. Другие, и среди них – митрополит Владимир, Великая княгиня Елисавета Федоровна, вдовствующая императрица Мария Федоровна, – были убеждены в необходимости удаления Распутина.

Митрополит Владимир высказал свое мнение определенно. К сожалению, два человека, два прямых и благородных характера не смогли прийти к согласию. Александра Федоровна, отчасти из опасения клеветы, отчасти по убеждению, что семья имеет право на «личных друзей» не приняла предупреждений ни в виде «неоспоримых фактов», ни в виде «общего мнения»[3]. В 1915 г. митрополит Владимир был переведен в Киев.

«Рабы фальшивой чести»

Если смирение возносит, то гордость унижает. «Посмотри на гордеца», – советует святитель Владимир в своих наставлениях, – «полный самомнительности, иногда ни на чем не основанной, как надменен и самодоволен он в своих словах и поступках, в своих движениях и манерах, в своей походке и в своем одеянии! <…> О, жалкая суетность! И это называют величием?! Нет, обо всем этом не знает смиренный человек и с сожалением смотрит на этих рабов фальшивой чести.»[5] В последние годы служения митрополиту Владимиру придется испытать скорби и принять смерть от людей, увлеченных в «водоворот» зла, – самоутвержденных «иерархов» и самоуполномоченнных «властей».

Глава харьковских чекистов, С. А. Саенко

Осенью 1917 года в адрес Владыки Владимира посыпались угрозы и оскорбления от стихийно организованного «церковного правительства» – «всеукраинской рады», участники которой воспользовались политическими событиями (провозглашением Украинской Державы) для разрушения канонического единства с Русской Православной Церковью. «Комиссары церковной рады», рассылаемые во все концы, запрещали возносить в церкви имя избранного на всероссийском Поместном Соборе Патриарха Тихона. Националисты требовали совершения богослужений на украинской «мове», стремились захватить храмы, в том числе и Софийский собор. А в Киеве был распущен слух о том, что средства всех приходов сосредоточены у митрополита Владимира. Владыку старались поставить в условия изоляции, восстанавливая против него братию Киево-Печерской Лавры, где он находился.

В напряжении прошла осень, а в начале 1918-го года Киев охватила гражданская война. Обстрелы города не прекращались день и ночь: треск снарядов, оглушительные удары, обрушенные стены и крыши домов…Наибольшим разрушениям подверглись районы, прилегавшие к крепостному валу и Киево-Печерской Лавре.

К этому моменту под влиянием агитации самочинной «рады» дисциплина среди монашествующих упала настолько, что, когда 23 января в Лавру пожаловали большевики, никто не попытался оказать сопротивления: ворота в обитель были открыты и группы по 10-15 человек беспрепятственно «хозяйничали» внутри.

Положение митрополита Владимира становилось до крайности опасным. В ситуации бесконтрольной он ожидал любых провокаций, и даже составил завещание на случай внезапной кончины. Последнюю свою Литургию он отслужит 21-го января, в воскресение, и все последующие дни молился у себя. Наступила пятница, 25 января. Вечером в монастырь явилась группа вооруженных людей во главе с комиссаром-матросом. Сторонники националистов показали им, где находятся покои наместника. Лавра «спала крепким сном», за 70-летнего старца не вступился никто.

По свидетельству келейника Владыки, преступники разгуливали по комнатам, требовали выдать «церковные капиталы», и, наконец, набросились на митрополита – сорвали панагию, душили цепочкой от креста, а минут через двадцать вытолкали на мороз и повели за ограду по направлению к крепостным валам. Владыка шел на верную смерть кротко, безропотно, осеняя себя крестным знамением…Пятница, ночь, «спящие ученики» и Христово одиночество в скорби – мера архиерея.

Вера Гребеннюкова (она же «Дора Евлинская») – женщина-палач из одесской ЧК.

Остановились между Лаврой и Никольским военным собором. Затем прогремели выстрелы…Не братия, – женщины, спешившие утром к службе, стали первыми свидетельницами его страданий. Митрополит Владимир лежал на снегу в одном белье, на теле его было множество штыковых и огнестрельных ран.

Впереди же было такое множество страданий, что мученическая кончина Киевского митрополита, заставившая содрогнуться не только верующих людей, но и светских по всей России, окажется лишь одним из первых аккордов общероссийской драмы[6]. В Киеве в шестнадцати известных «чрезвычайках» погибнет не менее 12 тысяч человек.[7]

Официальная статистика большевистского террора, – в этом случае единодушны наиболее известные исследователи[8] – не отражает ни действительного числа жертв, ни ужаса истязаний, которым подвергали чекисты своих «заложников» [9].

…После террора и страшного голода, унесшего миллионы жизней по всей России, никто уже не поднимет голоса против. Там, где при молчании народа убивают царя, священника, архиерея, там, где расторгнут завет с Богом, в силу вступает зло. Попущением Божиим страдания «Гефсиманской ночи» не обойдут людей практически всех слоев, возрастов и профессий

Мощи священномученика Владимира Киевского в Ближних пещерах Свято-Успенской Киево-Печерской Лавры.